МАЙ 2006, № 5 (80)
В НОМЕРЕ

ЖИТЕЙСКАЯ ИСТОРИЯ

ТЯЖЕЛОЕ ПРОЩАНИЕ
Наталья ГУРМЕЗА (Такома, Вашингтон)
Я сидела у открытого окна. Лёгкий, всё ещё летний ветерок ласково играл со светло-бежевыми занавесками и заигрывал с моими волосами. Я не сердилась. Что может быть прекраснее сентябрьского вечера, когда спала жара, а холода в раздумии: стоит наступать или подождать ещё две-три недели. Солнце прощалось со мной до завтра и своими последними тёплыми лучами, проникающими сквозь скрипучие ветви старой черешни, желало мне спокойной ночи. Я наслаждалась покоем, царившим вокруг меня, и старалась не смотреть на конверт, подписанный на моё имя и лежавший рядом, на стареньком диване.

Два часа назад я пришла домой и вытащила из почтового ящика один-единственный конверт. Первая мысль: выдержу ли я? Вторая, запоздалая: «Господи, помоги мне». На несколько секунд ко мне вернулись отголоски старого забытого чувства горькой обиды, и мне стало не по себе: «Господи, неужели я не простила?»

Год назад была их свадьба.

Два года назад Максим сказал мне: «Прости».

А за три года до сегодняшнего вечера в дверь постучали.

Я лежала на своей кровати в комнате студенческого общежития и читала книгу. Был мой третий, последний, год в христианском колледже «Правда в Слове», который находился в Загорске под Москвой. Аня и Наташа, две мои соседки по комнате, побежали встречаться со старыми друзьями, мы вместе учились эти годы. Одно место в комнате было свободно, поскольку Лариса, девушка, учившаяся с нами, вышла замуж и вместе с мужем уехала на миссионерское служение в Грузию. Я дружила с Ларисой и много раз шумно протестовала, чтобы она не выходила замуж до окончания колледжа. Лариса мягко улыбалась, глядя на меня:

– Верочка, не шуми, пожалуйста. Я понимаю, ты желаешь мне добра, но это ведь моя жизнь. Правда?”

И я знала, что она будет счастлива со своим Сосо, за которого она выходила замуж. Так что место в комнате освободилось, и я с нетерпением ожидала, кто же займёт кровать Ларисы.

Услышав стук в дверь, я отложила книгу и встала:

– Войдите.

Дверь открылась, и я увидела девушку.

– Это комната 205? Добрый день. Я буду с вами жить, и зовут меня Таня Петрова.

Она вошла в комнату, и первое, что бросилось в глаза – она некрасива. Большой рот с тонкими губами, высокий лоб, ровные чёрные волосы, зачёсанные за большие уши. Но когда я посмотрела в её глаза, я забыла о том, что она некрасива. Большие, зелёные, с длинными густыми ресницами глаза, казалось, занимали половину лица и затеняли её некрасивость. Я ни у кого не видела таких глаз, даже у всяких там артисток-красавиц, над лицами которых трудился не один стилист.Так я познакомилась с Таней, а потом мы подружились.

Я познакомила её со всеми в колледже. Рассказала про преподавателей, с кем можно чуть расслабиться, а с кем надо быть постоянно настороже, чтобы не завалить контрольные. Помогала ей готовить домашние задания. Когда выдавалось свободное время, я показывала ей Загорск. Несколько раз мы ездили в Москву, ходили в Третьяковку или просто гуляли по Арбату. Много разговаривали, поверяя друг другу свои секреты.

Многие удивлялись, что мы подружились. Мы ведь были совершенно разные. Я относилась к группе ДВР, т.е. к детям веруюших родителей. Я родилась в семье хороших богобоязненных христиан, простых рабочих, которые всю жизнь работали на ткацкой фабрике: папа – наладчиком машин, а мама – уборщицей. Они помогли мне понять, что родиться в христианской семье не значит автоматически иметь спасение. Я покаялась в 13 лет и с радостным сердцем следовала за Иисусом, учась служить Ему.

Таня приняла Христа как Спасителя год назад, когда ей было 20 лет. Её родители оставались убеждёнными атеистами даже после всех происшедших в стране политических и экономических событий. Они резко отрицательно отнеслись к новому, как им казалось, увлечению дочери, и семью спасало от больших скандалов только то, что и отец, и мать были интеллигентами, преподавателями в педагогическом институте, и ругать дочь было непедагогично. Втайне от Тани они купили Библию, чтобы прочитать её и доказать дочери неправильность её выбора. Кончилось тем, что они попросили Таню отвести их в церковь. На первом же богослужении её родители покаялись, и через две недели вся семья приняла крещение. В колледж «Правда в Слове» Таню отправила церковь. Таня не очень хотела, говорила, что она только покаялась, что она боится, что не справится, но пресвитер доказывал ей, что церкви нужны молодые, энергичные, грамотные христиане, и она, наконец, согласилась. Родители с радостью благословили её на учёбу. Училась Таня тяжело, но упорно, просиживая ночами, читая Библию и учебники. Я помогала ей, объясняя многие, простые для меня, вопросы. Я понимала, что ей, как молодой христианке, многое кажется сложным и непонятным.

Я попросилась в колледж сама. Родители не очень хотели меня пускать, поскольку я была у них единственным ребёнком, и остаться без меня, даже на три года, было для них немыслимо тяжело. Мне было жаль и маму, и папу, но я очень хотела учиться, и они скрепя сердце отпустили меня. Училась я легко, непринуждённо и с большущей радостью. Без особых проблем писала контрольные и сдавала экзамены. Я принимала участие во всех мероприятиях, которые проводились в колледже. Без меня не проходил ни один вечер или праздник. Девчонки ворчали: «Да ложись спать уже, неугомонная», когда ночами я сидела на компьютере и искала материал для какой-нибудь конференции или делала сценарий для праздничного вечера на 8-е Марта. Мне нравилось быть в курсе всего, что происходит, и когда меня просили сделать что-нибудь для колледжа или помочь кому-то, я с радостью соглашалась, чувствуя себя нужной и полезной.

Как я уже говорила, Таня была некрасива, но это впечатление было только при первом знакомстве. Потом окружающие видели лишь её глаза, сияющие тёплым мягким светом и такой добротой к окружающим, что рядом с ней, практически, никогда не возникали споры или размолвки. Нам просто было стыдно ругаться, когда на нас смотрели такими глазами. Одеваться Таня не умела, всегда носила прямые длинные юбки и какие-то мешковатые цветные кофточки. Где она их только брала, уму непостижимо.

– Ты же из интеллигентной семьи и должна одеваться соответственно, – возмущалась я. – Как можно носить такие тряпки?

– Нам было некогда заниматься внешностью, мы просто никогда не обращали на это внимания, – спокойно отвечала Таня, не понимая моего возмущения. – Мама и папа всегда говорили, что внутренний мир важнее, и все наши деньги уходили на книги. И разве Христос нас не учит, что в первую очередь Он смотрит на сердце?

– Это всё правильно. Но ты – молодая девушка. Посмотри на себя, на кого ты похожа? На какую-то пожилую, высохшую, незамужнюю тётку.

– Почему именно незамужнюю? – смеялась Таня.

– Не знаю, – пожимала я плечами. – Почему-то, глядя на тебя, у меня появилась такая ассоциация.

Мы с Наташей и Аней занялись её гардеробом: что – то подшили, что-то перешили, что-то выбросили, не смотря на то, что Таня протестовала и доказывала, что «эта юбка ещё очень ничего себе смотрится и к тому же достаточно практичная». Я подстригла её. Мы с девчонками вскладчину купили ей дешёвую косметику и показали, как делать макияж. Таня преобразилась внешне, стала как будто увереннее, но её доброе и нежное отношение к окружающим не изменилось. Я её очень любила, мы много времени проводили вдвоём, и я часто молилась: «Господи, спасибо за Таню, за эту дружбу. Я готова жизнь отдать за неё, если нужно». Единственный, кто был против этой дружбы, – это Максим.

Максим – моя любовь и счастье моё. Высокий, сильный, красивый парень, на которого заглядывалась не одна девчонка. Я познакомились с ним в первый же день, когда приехала в колледж. Я полюбила его сразу, он ответил мне такой же сильной любовью, и мы собирались пожениться после окончания учёбы. Все студенты и преподаватели знали о нашей дружбе и нашей любви. Наши родители знали о наших взаимоотношениях и благословляли нас. Максим был сильным лидером, его любили и слушали. Он учился на отлично, был председателем студенческого совета и свободного времени ему явно недоставало. Вначале я возмущалась и обижалась, когда наши встречи проходили нечасто.

– Солнышко моё, я так тебя люблю, – говорил он, нежно обнимая меня в одно из редких свиданий. – И мне так мало наших встреч. Но ведь наша задача сейчас пред Богом – учиться. Он дал нам эту возможность и ждёт отдачи от нас. У нас с тобой так много времени впереди. Только не разлюби меня, – он тревожно заглядывал мне в глаза.

Я не отвечала ему, только прижималась к нему сильнее, стараясь подальше отодвинуть минуту, когда придётся расстаться: «Боже, благослови нас, благослови эту любовь. И в моей жизни помоги не забывать, кто есть Ты и что Ты для меня сделал», – часто молилась я.

Когда в моей жизни появилась Таня, наши встречи с Максимом стали ещё реже, и это после каникул, когда мы не виделись целых два месяца.

– Вера, ну, где ты? – спрашивал он по мобильному. – У меня сегодня свободный вечер. Пойдём погуляем?

– Прости, Максим, я обещала Тане помочь с домашним заданием. Не могу я её оставить.

– Веруш, у меня пара часов свободных, посидим где-нибудь вдвоём? – спрашивал он в следующий раз, встретив меня в столовой.

– Не могу, Максим. Я договорилась с Таней, хочу показать ей немножко Загорск. Пойдём с нами, а? – спрашивала я, надеясь, что он согласится, и я хотя бы так смогу побыть с ним.

Его лицо темнело:

– Да нет. У меня ведь всего два часа, а на прогулку, как минимум, четыре надо, – и он уходил, а я с беспокойством смотрела ему вслед.

– Ну, почему, Вера? Почему какая-то Таня встаёт между нами? Мы так давно не виделись и не разговаривали только потому, что ты вечно возишься с Таней. Она же не маленькая девочка! – почти кричал Максим на меня, когда нам удалось, наконец, встретиться.

Он стоял метрах в пяти от меня, засунув руки в карманы и не пытаясь подойти поближе. Мне было ужасно жаль его и обидно от его повышенного голоса. Стараясь быть спокойной и не ответить резкостью, я подошла к нему:

– Максим, сколько раз ты мне говорил, что мы должны выполнять Божьи Слова. Я просто помогаю Тане. Она молодая христианка, и без помощи ей будет очень сложно. Почему ты не хочешь понять? И впереди у нас так много времени, – повторила я его слова, стараясь не заплакать.

Он некоторое время просто смотрел на меня, потом подошёл и обнял:

– Прости. Прости меня. Я просто сильно соскучился по тебе. И, стыдно признаться, начал сомневаться в твоей любви.

Он держал меня в объятиях, и мне было хорошо и спокойно, но я слегка отодвинулась от него.

– Максим, ты должен знать, что если даже, – я голосом подчеркнула слова «если даже», – я разлюблю тебя, то сразу скажу тебе об этом. – И неужели ты думаешь, что Господь дал нам эту любовь, чтобы потом, в один прекрасный момент, забрать её?

Я обняла его:

– Пожалуйста, не сомневайся во мне.

Мы стояли в зимнем заснеженном парке. Скупое солнце посылало свои холодные лучи, пытаясь если не обогреть, то хотя бы осветить и показать нам красоту переливающихся перламутром снежных сугробов и великолепие и торжественность зелёных сосен, одетых в белые сверкающие шубы. Стоял январь. Только что отпраздновали Рождество и Новый Год, и впереди были последние месяцы напряжённой учёбы.

Мы с Максимом встречались так же редко, но теперь, когда я была очень занята, он забегал и объяснял Тане непонятные вопросы вместо меня. Я была довольна, что он пересмотрел своё отношение к моей дружбе с Таней, и радовалась, что два близких мне человека находятся рядом со мной. Несколько раз мы втроём гуляли по Загорску, забегали в кафешку. Два раза вместе съездили в Москву и походили по музеям. Учёба у меня и Максима подходила к концу, и кто знает, когда в следующий раз получится увидеть этот прекрасный город.

Мы благополучно сдали наши экзамены. Я радовалась, что учёба, наконец, закончилась, но в душе появилось чувство печали: ушло прекрасное студенческое время. И мне было грустно. Но до осени некоторые студенты ещё оставались вместе. Создавались группы и разъезжались по российским глубинкам, чтобы помочь маленьким церквам то ли в проведении детских лагерей, то ли с миссионерской целью. Максим во главе группы из 15 человек ехал в Мурманск, чтобы подготовить и провести лагерь для детей. Таня была в этой же группе, а меня попросили остаться в колледже для каких-то внутренних бумажных дел. Я даже как-то растерялась: мне очень хотелось поехать куда-то на служение, а тут эти несчастные бумаги. Ну, что им будет за два месяца? Но мне пришлось остаться.

Как ни странно, два месяца пролетели быстро. Работы было очень много, и я не успела оглянуться, как группы, уехавшие некоторое время назад, начали возвращаться. С Максимом и Таней я говорила по телефону всего пару раз, пока группа находилась в Мурманске, приглашая с улиц и из-под мостов детей в лагерь. Потом они жили месяц в палатках в тайге, а там связи не было. Потом я закрутилась со своими бумагами, и не было ни одной свободной минуты, чтобы позвонить.

И вот я жду своих. Убрала из комнаты лишнее, чтобы все поместились, испекла большущий торт и нажарила целую миску моих фирменных пирожков с грибами и мясом. Хотя некоторые ребята и девочки сразу из Мурманска отправились по своим домам, человек семь должны были вернуться в колледж, и, естественно, они все в первую очередь зайдут в мою комнату.

В Домодедово я не поехала. Поглядывая на улицу и прислушиваясь ко всем звукам, доносящимся из коридора, я заваривала чай, зажигала свечи. Услышав шум в коридоре, я распахнула дверь и выскочила из комнаты. Навстречу мне летели Наташа и Аня. Мы обнимались, как будто не виделись десять лет. Подошла Таня, я обняла её.

– Я так соскучилась по тебе, подруженька моя. Мы потом поговорим, и ты мне всё расскажешь, ладно? – заторопилась я. – А где Максим? Я что-то не вижу его. – Я крутила головой по сторонам, пытаясь увидеть любимого.

Таня, не сказав ни слова, кивнула в сторону выхода, и я помчалась туда, крикнув только:

– Заходите и ешьте – всё готово. И чай горячий.

Выбежала на улицу и увидела Максима. Он стоял, прижавшись спиной к дереву. Глаза его были закрыты. Любимый мой, родной человек.

– Максим, – крикнула я и подбежала к нему.

Он протянул руки, не позволив мне обнять его.

– Пойдём, нам надо поговорить.

Он взял меня за руку, и мы отошли чуть подальше, в сквер, и остановились у скамейки. Я зябко поёжилась, хотя стоял ещё тёплый августовский вечер. Я ничего не понимала, и из-за этого мне стало страшно.

– Садись, Вера.

Я послушно села. Максим остался стоять.

– Один раз ты сказала, что если разлюбишь меня, сразу скажешь об этом. Это правильно и честно. Прости меня, я люблю другую девушку.

– Не надо, Максим, прошу тебя, – простонала я, обхватив себя руками за плечи.

Это была Боль! О, какая это была Боль! Боль именно с большой буквы, потому что она разрасталась, заполняя всю меня, и мне стало нечем дышать. Мне казалось, что внутри меня всё плавится от обжигающего огня. Мне хотелось, как в Израиле, разодрать одежды свои и посыпать голову пеплом, мне хотелось петь погребальные песни самой себе, потому что я умирала. Откуда – то, издалека, сквозь треск пламени, пожиравшего меня, я слышала глухой голос Максима:

– Я знаю, что делаю тебе больно, но лучше так, чем обман. Это случилось. Я не хотел, честное слово, но это случилось. Я пообещал Тане, что первым делом поговорю с тобой. Она тоже любит меня. Прости, Вера, прости, если, можешь …

Он говорил что-то ещё, но я не слышала. Не слышала, потому что внутренняя боль не отпускала меня и дошла теперь до моего мозга и выбила в нём три слова: «Мне очень больно. – Я удивилась. – Надо же, я ещё могу думать». Потом посмотрела на Максима:

– Ты иди к ребятам. За меня не переживай.

Он виновато и вопросительно посмотрел на меня.

– Иди, иди, – повторила я. – Я позже подойду.

Он медленно ушёл, а я осталась сидеть на скамейке. Я не плакала, просто сидела и смотрела, ничего не видя вокруг.

Я сидела долго, пока не начало смеркаться. Тогда я подняла голову к тёмному небу и сказала:

– Прости, Господь! Я не знаю, почему Ты допустил, чтобы в моей жизни случилось это, но я не могу пока молиться Тебе.

Когда я вошла в комнату, там никого не было, и только у окна, понурив плечи, стояла Таня.

– Прости меня. – Прошептала она, когда увидела меня.

– Не говори ничего, – подняла я руку. – Я не могу сейчас простить тебя.

Она заплакала, а я стала собирать свои вещи.

Утром, ни с кем не простившись, я уехала. Хорошо, что диплом лежал у меня в сумочке и мне не пришлось идти за ним в офис.

Я ничего не сказала родителям о происшедшем. Сказала только, что не выхожу замуж. Мама, видя, что со мной что-то происходит, тем не менее ничего не спрашивала и только останавливала папу, когда он порывался поговорить со мной.

Я плохо помню те несколько недель. Я не плакала. Боль, которая пожаром прошлась по мне, сожгла все чувства. Я, как сторонний наблюдатель, видела себя со стороны. Вот Вера завтракает, вот она смотрится в зеркало и поправляет волосы. Вот в день Вериного 22-летия мама ставит торт на празднично накрытый стол перед Верой, улыбающейся натянутой улыбкой. А вот Вера, не вскрывая и не читая, бросает в мусорное ведро письма. Я просто ходила, просто ела, просто гуляла, ни о чём не думая. Я даже в церковь ходила просто так, чтобы никто не надоедал вопросами.

Так прошло около двух месяцев. Обожжённая болью рана стала как будто успокаиваться. Боль не стала меньше, но у меня появилась способность сквозь эту боль видеть то, что происходит вокруг меня. Я увидела седые пряди волос на голове далеко ещё не старой мамы, увидела новые морщины, которых раньше не было на лице у папы. Я обратила внимание, что в моей родной церкви люди здороваются со мной, а дядя Коля, наш старый пресвитер, не сводит с меня своих обеспокоенных глаз. Я увидела, что пошли дожди, и я могу надеть куртку с капюшоном, натянуть сапоги и пойти гулять под дождём, как я любила это делать раньше. «Жизнь, оказывается, продолжается, – спокойно подумала я. – Ну, а мне что делать? – начала я задавать себе вопросы. – Сделать вид, что ничего не произошло? Забыть? Простить? Но как? Такое невозможно простить! Не-воз-мож-но!» – повторяла я сама себе бесчисленное количество раз.



В один из вечеров я позвонила дяде Коле. – Дядя Коля, ты свободен сейчас? Я хочу поговорить с тобой.

– Конечно, Верочка. Я давно жду, когда ты позовёшь меня. Я приеду сейчас.

Я рассказала ему всё с самого начала: про Максима, про колледж, про Таню, про мою дружбу и мою любовь. И по мере того, как я рассказывала, чуть успокоившаяся боль поднялась снова, заполнила меня, но на этот раз она выплеснулась наружу слезами. В первый раз за это время я заплакала. Я рыдала, раскачиваясь на стуле со стороны в сторону, я захлёбывалась слезами. Я закрывала лицо диванной подушкой и кричала, что было силы, меня всю трясло, и я думала, что никогда не смогу остановиться. Сколько я проплакала, не знаю, но я почувствовала, что боль отступила. Её стало меньше. Было такое ощущение, что какая-то её часть ушла со слезами. Я услышала мягкую руку на своей голове.

– Бедная моя девочка, – вполголоса говорил дядя Коля, поглаживая меня по спутанным волосам.

– Дядя Коля, что мне делать? – простонала я, прижавшись к этой руке.

– Простить.

– Я не могу.

– Почему?

– Дядя Коля, – вскинулась я, – тебя предавали?

– Меня? Всякое бывало.

– Вот видишь!!! Тогда ты знаешь, что это такая боль, которую невозможно забыть.

– Простишь – забудешь.

– Но я не могу. – Я снова начала плакать. – Понимаешь? Как вспомню их лица, как представлю их улыбающимися друг другу … Не могу простить, не могу, – качала я головой.

– Вера, человек создан таким образом, чтобы помнить. Помнить Создателя, родителей, друзей, добро, которое тебе сделали.

– А зло? Что делать с людьми, которые обидели тебя – тоже помнить? – перебила я его.

– Нет, и ещё раз – нет. Ты не сможешь жить, если не простишь. В первую очередь от непрощения страдаешь ты сама. Конечно, ты не сможешь всё сразу забыть, и какие-то моменты ты вообще не забудешь, но, простив, ты будешь чувствовать себя спокойно и по-другому посмотришь на то, что произошло с тобой. Поверь старику, прожившему долгую жизнь. И Христа предавали, ты это знаешь не хуже меня. И Он простил.

– Но Он – Христос! – воскликнула я.

– А ты – христианка, – возразил дядя Коля. – Кто молился, что жизнь за Таню отдаст, если нужно?

– Но не та-а-к же, не та-а-к, – я умоляюще смотрела на старого человека.

– Верочка, давай помолимся, – предложил он.

– Мне тяжко, дядя Коля, ох, как мне тяжко.

– Знаю, милая. Иди сюда, становись рядом со мной.

Я тяжело опустилась на колени. Дядя Коля молился первый. Я не слушала его, я думала о том, что же я скажу Богу. У меня не было слов к Нему. Потом дядя Коля сказал «Аминь» и ждал, когда молиться начну я. Минуты две-три в комнате царило молчание, а потом меня прорвало. Это была моя первая молитва за два месяца. Я не могла говорить, с моих уст срывались какие-то невнятные звуки, перемешанные с рыданием, и только Господь понимал слова, которые нашло моё израненное сердце.

– Прости, Иисус, прости. Прости, что столько времени пыталась жить без Тебя. Но это невозможно, жить без Тебя, без Твоей любви. Помоги мне простить, потому что я не могу и не хочу сделать это, а я должна – по слову Твоему. Удали боль, которая не даёт мне жить и дышать.

Я не могу сказать, что когда я встала с колен, то сразу почувствовала, что простила. Мгновенного чуда не произошло. Мне по-прежнему было больно и горько. Но через несколько дней у меня появилось такое ощущение, что мне стало спокойнее. Я почувствовала, как потихоньку, медленно, после каждой моей молитвы, отступает боль, освобождая меня. Но я понимала, что простила не до конца, что где-то, в глубине души, я продолжаю хранить обиду. И делаю это совершенно осмысленно.

В один из ноябрьских вечеров я возвращалась домой на старенькой папиной девятке. Собственно, это не был ещё вечер, но в конце ноября, в три часа после обеда, уже начинало темнеть. Большие тяжёлые хлопья снега, перемешанного с дождём, облепили машину, и дворники едва успевали чистить стёкла. Напряжённо всматриваясь вперёд, я ехала спокойно и старалась не делать резких движений. Не сознавая, я вдруг начала плакать. Горькие слёзы текли по моим щекам, и я смахивала их ладонью, не отрывая глаз от дороги. «Почему ты плачешь?» – услышала я откуда-то тихий голос. – «Мне так плохо, Отец. Я не могу простить». – «Не плачь, дитя Моё, Я с тобой».

Всё так же шёл снег. Никуда не ушла темнота. Слёзы продолжали катиться по щекам, но теперь это были слёзы радости, потому что я почувствовала себя свободной. «Не плачь. Я с тобой, Моё дитя. Я с тобой», – на все лады повторяла я эти слова всю дорогу домой. Мне теперь не было страшно, мне не было больно, я, наконец, простила.

И вот теперь, спустя почти год, забытые неприятные чувства вновь вспыхнули во мне. Мне это не понравилось, но я ничего не могла с собой поделать. Нехотя я открыла конверт, и оттуда выпала фотография хорошенькой девочки 3-4 месяцев. Крохотуля улыбалась мне, и невольно я улыбнулась ей в ответ. Перевернула фотографию и с обратной стороны увидела надпись: «Наша дочь Вера, 3,5 мес. С любовью Максим, Таня и Верочка».

Я подняла глаза и посмотрела в окно. Ушли, простившись, последние лучи солнца. Ветерок, наигравшись перед сном, уснул где-то в ветвях. На тёмном небе начали вспыхивать первые звёзды. Покой, царивший вокруг меня, вытеснил последние остатки прошлого, и постепенно заполнил меня. Господь во мне победил. Я снова посмотрела на фотографию, которую продолжала держать в руках: «Господи, благослови эту девочку, благослови Таню и Максима. И да будет мир Твой и любовь Твоя в их сердцах и в их семье».

© 1999-2019 "Голос Истины" All Rights Reserved.
Воспроизведение, распространение в интернете и иное использование информации опубликованной на сайте www.istina.info допускается только с указанием гиперссылки (hyperlink) на www.istina.info. Использование материалов в не сетевых СМИ (бумажные издания, радио, тв), так же со ссылкой на журнал "Голос Истины" и сайт www.istina.info. Связь с Редакцией.